Объединённые французские мармелады чинно восседали на заброшенных скалах Сизого моря. Вокруг них молча резвились стаи горных сальвадоров и журчали трели разноцветных вашингтонов.

— Почём сало? — спросил Гима Лая, и его голос эхом полетел вдоль бескрайних сваровских антресолей.

И на коне,
И под конём
Весь мир огнём,
А ты с ружьём.

Ходи конём,
Живи вдвоём,
Лети в оём.
Дуём-туём.

Как и следовало ожидать, Настасья Михайловна ждала меня дома всё в том же стареньком гробу.

Я вошёл, поздоровался и как ни в чём не бывало спросил каши или отварного картофеля. Настасья Михайловна — труп преклонных лет с ярким синим оттенком обвисших щёк — молча посмотрела мимо меня и тихонько поморщилась.

Ах, почему я такой сумасшедший?
Ах, почему я такой?
Ах, почему поезд с рельсов сошедший,
Ах, почему он был мой.

Кактус кактусу доблестный друг.
Кактус кактусу как мотоплуг.
Кактус кактусу солнечный зверь.
Кактус кактусу дикий олень.

Ворон стоял в красивом томном углу и наспех думал, смирительно закуривая. В противоположном сокровенном углу лежал на боку труп Сорок седьмого, покачиваемый искушённым ветром перемен. Мадам Шизе, как полагается, безнадёжно пахла опустошёнными розами. Вся картинка напоминала вымытую патриотическую фольгу статусно-возможного цвета.

Ворон закурил, сплюнул и произнёс предубеждённое: «Смокинг испачкан. Чёрт. Мадам, прошу!» — взял Мадам Шизе под коленную чашечку и повёл по закатным магазинам.

Слушаю Бетховена. Это не Бетховен. Конечно. Бетховен звучит моложе и серьёзнее. Это не Бетховен. Бетховен воодушевляет, сподвигает, радует. В конце-то концов. Это не Бетховен.

Определённо. Не Бетховен.

Current music: bethoven — simfoniya 5 (remix)

Она стояла в самом центре комнаты в этих своих тонких трусиках и облизывалась.

Дразнящая сволочь! Она ведь знает, что пока мои руки утоплены в пластилин, я ни за что на свете не стану к ней приставать. Гадкая тварь! Никогда ближе не подойдёт, будет смотреть на меня с трёх метров, но не подойдёт. Сука! Всегда новые трусики едва прикрывают её самую отличную часть тела.

К чёрту тогда пластилин.

Хочется что-то написать. Написать так, чтобы читатель ахнул, подавился куриной косточкой и умер. Но мой читатель, увы, не оценит. Мой читатель суров, страшен и излишне полон, о чём прекрасно осведомлён. Мой читатель — это вы, дорогой друг. И простите мой хамоватый тон.

Занятых денег я вам вернуть пока не могу. Матушка поживает вполне сносно. Аннушка взяла привычку уходить без нижнего белья. Борис мучается, судя по всему, последние свои дни. Уже даже и хвостом не машет. Я, спасибо, замечательно. Гонораров не хватает даже на супы, поэтому питаюсь фруктами из сада и ягодами из леса. Сын отправился в первый класс.

Ваш друг Василий

Забор.
Объезд. Объёб! Отстань!
Прилипло. Дерьмо. О, боже!
Не кричите.

Смущён и плачу.

В вакууме сидит привереда и привередничает. И ваккум-то ему не нравится, сидеть-то он в нём не может, да и вообще что это такое автор тут себе навыдумывал.

Минуты бежали успешно,
Ломая порядок часов.
Часы поспевали небрежно
За сущностью наших богов.

Чего мне не спится сегодня?
И что-то не пишется вовсе.

Семнадцать мгновений сидели против пятиста дней и пили кофе. Кофе упрямо выдавало себя за какао, хотя и содержало больше никотина, чем могло содержать любое другое бесконечно большое животное. (Тут автор увлёкся.) (К автору пришли гости.) (Гости пили кофе, а потом ушли.) (Автор снова увлёкся.) Рядом с кофе-какао лежала сиреневая вилка для десертов. Сиреневой она была от рождения, а от мамы она была в горошек. Но горошек со временем стёрся, как стирается свежий карандашный штрих новеньким ластиком. (Тут у автора закончилось перо, он выдернул из себя новое, но тут же умер от потери крови.) (Собрание сочинений было издано уже посмертно.) (Дважды.)

У слона сломался клюв.
Слон спросил сороку: «Как?»
Та ему вонзила нож:
«Чтоб не спрашивал, мудак!»

Вот он проснулся, сидит. Что делать не знает. Снова сидит. Всё ещё. И так до вечера. Сидит, потом встаёт, готовит кофе, выпивает и спит. Спит до утра. Просыпается, сидит, встаёт, наливает кофе, пьёт, засыпает. Всё. И никакой драматургии в его действиях нет, а зритель не отрываясь пялится в экран, ожидая, что вот сейчас, а сейчас уж наверняка, сейчас точно всё у героя перевернётся… И не дожидается. Герой просыпается, сидит, встаёт, наливает кофе, выпивает, спит. И жизнь героя гораздо интереснее жизни зрителя, но зритель видит происходящее иначе.

И снова союз «и» в начале предложения.

Шёл солдат по целине.
Сильно пахло маслом.
Друга не было нигде.
Слишком уж опасно.

У солдата на лице
Шрам да две повязки.
Топором заехал мне,
Чтоб не рвались связки.

Я ему в ответ ногой.
Он мне снова топором.
Закричал я: «Ой-ой-йой!» —
Прикрываясь рукавом.

Слезы, сопли, кровь и небо.
И вселенная над нами.
Если б не разбитое ебло,
Я бы ужинал грибами.